?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

— А что касается ада, то в какого бога ни верь, дорога одна.
Если способен думать, чувствовать, быть великодушным и не гневаться —
ты и так в раю, и будущее не должно тебя пугать.
А если нет, то и ад тебе не страшен, потому что ты и без того в нём.
— Это истина? — спросил Санавбар.
— Кто его знает, — вздохнул Рудаки. — Каждый человек хочет найти истину.
Но, похоже, к ней нет доступа из-за обилия ищущих...

Андрей Волос. Возвращение в Панджруд.

Мой читательский 2013-й год начался "Лавром" Евгения Водолазкина и закончился "Возвращением в Панджруд" Андрея Волоса. Недаром эти две книги стали лауреатами престижных российских премий года. Несмотря на то, что они очень разные, в чём-то они об одном: о человеке в мире, об отношениях между людьми, о дороге каждого к самому себе.
Не берусь рассуждать об исторической достоверности "Возвращения в Панджруд", у меня здесь явно пробелы в образовании, но и роман не то чтобы исторический (как тут не припомнить, что Евгений Водолазкин прямо настаивает для "Лавра" на определении "неисторический роман"). Исторических сведений об Абу Абдаллахе Джафаре Рудаки осталось слишком мало, да и автор не стремится реконструировать неизвестные страницы биографии своего героя. Перекличек с современностью рецензенты наблюли уже достаточно, но не менее важно, что они возможны с любым временем, потому что в героях романа подчёркиваются те стороны человеческой природы, которые не меняются ни с развитием техники, ни с изменением политического строя.
На наших глазах - хотя и не в хронологической последовательности - в Джафаре Рудаки пробуждается поэтическое дарование. Чудесен эпизод с вывешиванием строк, написанных на капустных листах, на Стену поэтов, глубоко и крайне достоверно психологически волнение молодого автора, мечущегося и не находящего себе места: вернуть ли слугу и приказать снять листы, пойти ли послушать, о чём сегодня будут говорить у стены, и самое страшное - а вдруг просто не заметят и со временем ветер налетит и унесёт ненужный листок прочь... При этом о самом процессе творчества практически не говорится: да и разве возможно описать то, что происходит с творцом в момент творения. Дар приводит поэта ко двору, на мгновение (пусть и длящееся больше десятка лет) возносит на самый верх и дарит титул Царя поэтов. Но дар же и лишает его всего в тот самый момент, когда власть, прислушивающаяся к советам, сменяется властью, слушающей нашёптывающих. И оставляет в одиночестве: когда нет равных, не только не с кем поговорить, но и не на кого опереться. Когда чувствуешь, что не дотянуться, это ничуть не притупляет зависть. Не случайно в числе обвинителей Рудаки впоследствии окажется и ученик нелюбимый, бесталанный, но в своё время честно предупредивший, что победителям львов следует бояться скорпионов, и ученик любимый и по-своему талантливый...
Слепой оказывается прозорливее зрячего, поскольку проницает в скрытое от взоров. Перед Джафаром снова проходит весь его жизненный путь - в той сложной прихотливости ассоциативных связей, которая свойственна старческим воспоминаниям, никогда не располагающим события на хронологической прямой. Фрагментарность и отрывочность, тем не менее, приобретают смысл и полноту, в отличие от проживаемой последовательности, потому что проникновение в суть невозможно без вынужденной остановки, ретроспективного взгляда, перестановки акцентов по результатам завершившегося цикла событий, именуемого судьбой.
И для каждого из тех, кто встречается с вроде бы несчастным слепцом, лишённым всего, за исключением лишь только жизни, эта встреча не проходит бесследно. Наиболее явно меняются Шеравкан и Санавбар, вместившие в себя часть судьбы Джафара Рудаки. Шеравкан - проводник, одновременно ведущий и ведомый, и Санавбар, копия, встретившаяся с оригиналом. Все трое проходят один путь и для каждого из них это и путь к самому себе.
Но и случайных людей, попадающихся на этом пути и никуда не движущихся в пространстве, тоже меняет эта встреча. Всех - от караванщика в Вабкенте до несчастной Сангимо, чьи родовые муки благополучно завершаются тогда, когда Джафар Рудаки подходит к родному Панджруду. И память народная оказывается благодарнее милостей сильных мира сего: эмир может лишить титула Царя поэтов, права стоять в своём присутствии и даже возможности видеть свет, но народ будет продолжать почитать того, кто пробудил своими строками заветные струны в глубине души...
— Нет, ты послушай. Помнишь, как пели соловьи, когда мы были маленькими? Помнишь?
— Ну помню, помню, — раздраженно сказал Джафар. — Дальше что?
— Мы слушали вместе — а слышал ты один, — мягко продолжил Шейзар; его скуластое, жесткое, тяжелое и безжалостное лицо, шрамы на котором были, казалось, следами неудачной попытки придать ему более человеческие черты, светилось сейчас запредельной нежностью. — Ведь я слушал вместе с тобой — но ничего не слышал... Ты говоришь — ты Царь поэтов... это да. Важный титул. Но что титул? Большой сипах-салар — тоже важный титул. А вчера я не задумавшись снял голову Большому сипах-салару. Титул мне не помешал. Титул остался, а человека нет. Наверное, Нух уже кого-то другого наградил этим титулом... Понимаешь, я уважаю тебя не за титул. А потому что я знаю: ты умеешь слышать соловьев...

Метки:

Profile

Рабочее
kvakl_brodakl
Квакль-бродякль
Филфак МГУ

Latest Month

Октябрь 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Мои стихи и проза

Разработано LiveJournal.com
Designed by Paulina Bozek