Квакль-бродякль (kvakl_brodakl) wrote,
Квакль-бродякль
kvakl_brodakl

Category:

Кризис литературоведения

Вчера, дописывая статью про Гудзия, листала воспоминания о нём, изданные вскоре после его смерти.
В очередной раз поразилась тому, как популярны были литературоведческие семинары на филфаке в середине прошлого столетия. В.И.Зайцев вспоминает: "Следует ещё сказать, что пришли мы, студенты, в семинар Николая Каллиниковича, за редким исключением, не потому, что нам хотелось изучать древнюю литературу, а попросту потому, что мы не могли, опоздав, втиснуться в популярные тогда семинары по Маяковскому, Чернышевскому, откуда нас проводили благожелательно - едкой фразой, суть которой сводилась к тому, что мы увеличим другие семинары, "если не количественно, то качественно"". Возможно ли сейчас представить переполненный литературоведческий семинар? Сомневаюсь.
Неоднократно доводилось читать про переполненные аудитории на лекциях Турбина, Либана - ходили с других факультетов, из других вузов, выпускники, друзья, братья и сёстры, иногда даже родители студентов. Мне такой аншлаг вспоминается, разве что, на последней (не единственной ли?) лекции Ю.М.Лотмана на филфаке то ли в самом конце восьмидесятых, то ли в самом начале девяностых - но публичные лекции приезжающих знаменитостей - это всё-таки иная статья. С другой стороны, помню, как сама бегала на ромгерм на зарубежку, а в МПГУ - на лекции И.О.Шайтанова и С.В.Сапожкова. Есть ли такое сейчас - как массовое явление? Тоже сомневаюсь.
Нынче в массовом абитуриентско-студенческом сознании филфак, кажется, в наибольшей степени ассоциируется с занятиями языком. Уменьшающееся количество выпускников литературоведческих кафедр заставляет преподавателей сетовать на непрестижность литературоведения и приземлённую прагматичность молодого поколения. Но только ли в этом дело?
Оставим сразу в стороне личностный фактор, на любой кафедре всегда есть преподаватели, к которым стóит идти, и преподаватели, к которым идти не стóит, а большая (не знаю точно, бóльшая или просто большáя) часть научных руководителей и научно руководимых, на самом деле, подбирается отнюдь не по общим принципам, а по индивидуальной психологической совместимости.
Мне кажется, за имеющим место явлением стоят более общие причины.
Во-первых, кризис литературоцентричности. До последних десятилетий литературоведческие штудии в "самой читающей стране мира" по определению претендовали на нечто большее (подчас - значительно большее), чем просто занятия наукой ради науки. Литературовед - интерпретатор классических и современных текстов - был одновременно и законодателем интеллектуальной моды, и эталоном вкуса. Сейчас филолог в компании неизбежно будет отвечать на вопросы про средний род слова кофе, падонкоффский язык или русский мат и - в лучшем случае - восприниматься как ходячий справочник по орфографии, тогда как раньше присутствие филолога провоцировало на чтение стихов и дискуссии относительно интерпретации спорных строчек Ахматовой или запрещённых - Бродского. Занятия литературоведением давали возможность кому-то перспективно выдвинуться по идеологической линии, кому-то - бравировать фрондёрством и считаться вольнодумцем (здесь это было возможно, в отличие от истории и философии, гораздо более жёстко регламентированных рамками марксистско-ленинской доктрины), кому-то - и вовсе уходить от идеологических противоречий, скажем, в ту же древнерусскую литературу (часто доводилось читать, что древнерусские семинары привлекали многих именно минимальным присутствием идеологического давления, неизбежного в гуманитарной сфере). В связи с тем, что литература, очевидно, теряет ведущее положение в группе факторов, определяющих общественное сознание, занятия литературоведением автоматически теряют привлекательность для всех, кто не собирается ограничивать себя занятиями чистой наукой.
Во-вторых, кризис методологии. Нередко естественники отказывают филологии в праве называться наукой, а в ответ филологи доказывают научность лингвистики, оставляя вопрос о литературоведении в стороне. Приходилось сталкиваться и с впечатлением, что литературоведение - вкусовщина, что выводы здесь относительны и обусловлены точкой зрения исследователя в гораздо большей степени, чем собственно текстом, и т.д. Нельзя отрицать, что иногда мы сами даём для этой точки зрения весомый повод. На одной из хороших литературоведческих конференций прошлого года меня неприятно поразило изобилие надуманного в докладах молодых исследователей, а аргумент "я так вижу", кажется, потихоньку перекочёвывает из школьных сочинений в кандидатские диссертации, а иногда и профессорские доклады. Погоня за новым взглядом часто оборачивается попыткой скрестить бульдога с носорогом, так что невольно вспоминаются слова Ю.В.Рождественского о том, что оно, конечно, и орла можно сравнить с перчатками, потому что он их не носит. Способствует этому - отчасти - и кризис языка. Язык московско-тартуской семиотической школы, в своё время ставший выходом на новые рубежи, причём не только в литературоведении, у современных эпигонов порой превращается просто в "птичий язык", лишь затрудняющий восприятие текста и прячущий за сложностью формы банальность смысла. Всё это отвращает от занятий литературоведением тех, кто рационально выбирает специализацию.
В-третьих, кризис восприятия предмета. Давно уже не секрет, что преподавание литературы в школе по большей части отвращает от занятий литературоведением, чем поощряет к нему. И дело здесь не только в том, что классические тексты и содержательно, и стилистически страшно далеки от современного школьника, так что мало кому из даже хороших учителей удаётся сделать их близкими категориально, понятийно и тем более - житейски. И не только в том, что преподавание литературы в школе до сих пор чаще всего представляет собой крайне заштампованную сферу, в которой догм и шаблонов гораздо больше, чем живого восприятия. И не только в том, что на всё это накладывается обычное для среднестатистического первокурсника ощущение, что "про Пушкина уже давно всё написано" (не буду скрывать, что сама стала заниматься древнерусской литературой не только потому, что меня в неё влюбил Н.И.Либан, но и потому, что наивно полагала её terra incognita в отличие от классической литературы, на которой уже потопталось такое стадо зубров и бизонов, что найти там свежую травинку казалось невозможным). Всё это было и раньше - может быть, в меньшей степени, но не принципиально. Сейчас же всё это усугубляется ещё и тем, что знакомство школьника с литературным материалом теперь фактически исчерпывается школьной программой (и хорошо ещё, если не исключительно краткими изложениями), а в отсутствие перспективы ещё сложнее увидеть, что литературоведение не исчерпывается "лучом света в тёмном царстве" и триадой тематика - проблематика - идейное содержание, реакция на которые уже в старшей школе часто становится не столько интеллектуальной, сколько физиологической, так что перспектива заняться литературоведением вовсе не рассматривается изначально.
Так что же делать литературоведам в сложившейся ситуации? Мириться с ней, считая себя выше сиюминутного и преходящего, считать, что на истинный интерес не влияют обстоятельства текущего момента, а массовка вредит науке? Ждать, что жизнь снова "качнётся влево, качнувшись вправо", и при новой перемене полюсов опять возникнет интерес и к литературе, и к литературоведению? Говорить с молодёжью о литературе на их языке или бороться за чистоту рядов?
Право, не знаю...
Tags: профессиональное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 108 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →