Квакль-бродякль (kvakl_brodakl) wrote,
Квакль-бродякль
kvakl_brodakl

Евгения Фрезер. Дом над Двиной.

Купила эту книжку в Архангельске довольно случайно. Посоветовала экскурсовод, ну и подумалось, что надо же что-то привезти на память о городе. Будет время - может быть, почитаю, казалось мне сперва. Открыла в поезде, начала читать и не смогла оторваться.
Евгения Фрезер (в девичестве - Шольц, родилась в Архангельске в 1905 году) рассказывает обо многом. Об истории своей семьи, уходящей корнями к тем далеким временам, когда Петр Великий в конце XVII столетия заложил знаменитую Соломбальскую верфь, откуда пошел город Архангельск. О поездке своей бабушки к Александру II с просьбой о помиловании мужа, случайно ранившего караульного солдата, а затем - о реакции семьи на известие о трагической гибели императора. О знакомстве и семейной жизни своих родителей - шотландской подданной Нелли Камерон и выходца из архангельского купеческого рода Германа Шольца.О своем детстве, прошедшем в Архангельске и пришедшемся на тяжелый период 1912-1920 гг. О рождественской ёлке, пасхальной радости, летних развлечениях в краю белых ночей, о родственниках, друзьях, людях, чьи судбы так или иначе пересеклись с судьбой семьи. О первой мировой войне, о февральском и октябрьском переворотах 1917 года, о гражданской войне и об установлении в Архангельске советской власти. Все это передается через восприятие, впечатления, ощущения ребёнка, в семилетнем возрасте приехавшего в Архангельск и в пятнадцатилетнем навсегда покинувшего и этот город, и эту страну. Но - несмотря на это, несмотря на взросление - Евгения Фрезер сохранила удивительно нежное чувство любви к старой России, проявляющееся и в описаниях, и в эмоциях, и в формах подачи фактов своей биографии. От некоторых страниц веет тем же чувством, которое характерно для романов И.С.Шмелёва. В книге рядом стоит веселое и грустное, трагическое и комическое, радость и боль, смех и слёзы - потому что они рука об руку идут в жизни...
О приезде в родной дом: "Мы поднимаемся. Я вхожу в дом. Он обнял меня и крепко держал в своих объятиях целых восемь лет, пока не настал день, когда мое детство кончилось".
О рождественской ёлке: "В полумраке большого пространства, сияя всеми огнями, стояла поразительная красавица-ёлка, верхушка которой достигала потолка. <...> Все сверкало и переливалось: прелестные феи, стоящие на цыпочках, снежная королева, едущая на санках в оленьей упряжке в свой ледяной замок, позади нее крошечный мальчик. Красная Шапочка с корзинкой отправилась навестить свою бабушку, крошечная Русалочка легко покачивается на кончике ветки, принцесса в роскошном платье и бриллиантовой короне, злая ведьма стоит рядом с избушкой, которая мелденно поворачивается на курьих ножках, гномы и ангелы с крылышками, звенящие стеклянные сосульки и сверкающие хлопья снега. А поверх всего этого блеска: героев сказок, золотых яблок, орехов, конфет - сияли свечи. Каждый острый язычок пламени был окружен золотым ореолом. Цепь за цепью они обвивали ёлку, сливаясь в один сверкающий каскад потрясающего великолепия. <...> В своей жизни я много раз бывала счастлива, но ничто и никогда не смогло превзойти то единственное мгновение чистого восторга, когда я стояла, разглядывая чудесное - мою первую рождественскую ёлку".
О пасхальном столе: "В центре его возвышалась пирамида крашеных яиц - голубых, зеленых, алых, золотых; она царила над столом. Вокруг пирамиды располагались всевозможные блюда: нежно-розовые окорока, сливочно-мягкая телятина, черная и красная икра, пасхи, куличи, ромовые бабы. И, наконец, - пылающие цвета ликеров и различных сортов водки. Окончательный штрих в оформление праздника вносили вазочки с голубыми гиацинтами. До сих пор запах гиацинтов неизменно вызывает во мне воспоминания о богатстве пасхального стола. Таких пасхальных пиров будет совсем не много в нашей семье. С каждым годом они будут все сдержанней и под конец исчезнут совсем".
О бытовом чуде того времени - оцинкованной ванне: "Ванну создал, очевидно, обладатель оригинального ума. В полете фантазии он сконструировал ее необычных размеров и с уникальной способностью - качаться, вроде кресла-качалки или качелей. Сидя в ванне, купальщик мог наслаждаться почти морскими волнами, пенная вода то достигала шеи, то едва покрывала ноги. Удовольствие, получаемое от этого "изобретения", зависело от проворства и чувства равновесия купающегося в ванне, но некоторую проблему представляло вылезание из нее".
О гражданской войне: "Из всего, что я прочла и слышала, из моего собственного юношеского опыта, полученного более шестидесяти лет назад, я воспринимаю эту гражданскую войну как особый промысел самого Сатаны. Люди одной культуры, говорящие на одном языке, исповедующие одну религию, впитанную в детстве, занялись разрушением собственной страны. В каждом уголке этого огромного пространства шли бои, менялись границы, мчались лошади, люди шли в атаку, наступали и отступали, занимали и сдавали города и деревни; репрессии, пожары, дым, застилающий небеса. Беспомощные женщины и дети бродили по пепелищам деревень, умирали на пыльных дорогах под палящим солнцем или под снегами в мерзлых степях".
О семье последнего русского царя: "Недавно семья мучеников была причислена к лику святых. Прозвучала мысль, что люди будут молиться им вместо того, чтобы отмаливать спасение их душ. А я не могу не думать, насколько было бы лучше, если бы они не приняли этого мученичества. После отказа царя от престола Великобритания предложила ему и его семье убежище, которое царь с благодарностью принял, но приглашение было отменено правительством Ллойда Джорджа, что было подтверждено Георгом Пятым. Франция тоже отказалась предоставить убежище царю. Легко забыли тот факт, что, когда они молили о помощи, русский царь ответил переброской войск для спасения положения на Западном фронте ценой принесения в жертву цвета русских сынов, страны и самого себя".
О возвращении в Шотландию из советской России: "В нашем купе оказалась стайка школьниц. Их красивая одежда, веселая болтовня привлекли мое внимание, но и мы тоже вызывали их любопытство: я в тяжелом пальто и меховой шапке, Гермоша в серой форменной шинели с каракулевым воротником. <...> А я, слушая их беззаботные голоса и счастливый смех, была переполнена огромным, страстным желанием быть как они, принадлежать к их кругу, и чтобы у меня были папа с мамой, чтобы был наш дом".
Книга, с моей точки зрения, вполне может считаться прекрасным образцом мемуарной прозы ХХ века. За эту книгу в 1994 г. Евгения Фрезер удостоена звания Почетного доктора литературы университета города Данди (Шотландия). И - есть за что, честное слово.
Tags: книжки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments