Квакль-бродякль (kvakl_brodakl) wrote,
Квакль-бродякль
kvakl_brodakl

Category:

Владимир Войнович. Портрет на фоне мифа

С неким странным смешанным чувством прочитала книгу Войновича о Солженицыне.
С одной стороны, с очень многими оценками я скорее согласна, чем намерена горячо спорить. Прежде всего потому, что для меня Солженицын - потрясающий автор малой формы. Я очень люблю "Матрёнин двор" и признаю значение (именно литературное, а не идеологическое или политическое) "Одного дня Ивана Денисовича", с удовольствием читаю "крохотки" и "двучастные рассказы". "Архипелаг" я, конечно, в своё время прочитала, но никогда не относила к собственно литературе (по крайней мере в современном смысле этого слова). "Раковый корпус" и "Красное колесо" начинала несколько раз, но так и не смогла одолеть. "Бодался телёнок с дубом" читала между делом, взяв в библиотеке Казахстанского филиала, но как-то тоже не дочитала, а потом не предпринимала попыток к этому тексту вернуться. Включение в школьную программу статьи "Как нам обустроить Россию" восприняла, помнится, с большим удивлением. Кажется, это всё.
Попытки сделать из любого писателя "властителя дум" и "совесть нации" мне, честно говоря, всегда казались как минимум преувеличением. В современном мире и в современной литературной ситуации это вроде бы ещё менее возможно, чем в позапрошлом веке, да и раньше читательские вкусы и пристрастия были настолько разнообразны, а литературные репутации в глазах современников и в учебниках литературы, изданных в разные эпохи, подчас, как известно, оказываются диаметрально противоположными. Кроме того, у меня в последнее время развилась хроническая непереносимость высокого штиля и однозначных характеристик...
И всё же, несмотря на готовность в принципе согласиться с целым рядом оценок, меня в книге Войновича угнетают фрагменты, из которых сквозит самооправдание, настойчивое возвращение к взаимным обвинениям, чувство личной обиды. Всё это переводит дискуссию в разряд личных взаимоотношений, актуализирует сугубо человеческий фактор и снижает масштаб обсуждаемых проблем подчас до уровня кухонных споров (публикация переписки с Лидией Корнеевной и Еленой Цезаревной Чуковскими - наиболее показательный в этом плане эпизод в книге). Обида, вроде бы даже отрицаемая, но всё же очевидная, - не лучший мотив появления книги, претендующей на аналитический подход не столько даже к человеку, сколько к явлению.
Очень понравились зарисовки диссидентского сообщества (опять же, в особенности именно там, где "личного" всё-таки меньше). А одна "личная" сцена очень впечатлила: настолько, что постоянно возвращаюсь к ней мысленно.
"...в июле 1970 года позвонил мне Пётр Якир и, немножко ёрничая, изображая сталинский грузинский акцент, сказал: "Знаешь, к тебе сейчас приедет адын очень хороший дэвочка с адын очень важный бумага. Ну она тебе всё объяснит".
В те дни жара в Москве стояла невероятная. Ко мне приехала из провинции моя мама. Врачи нашли у неё в животе огромную опухоль, подозревали, что это рак в самой последней стадии и вряд ли операбельный. <...> И вот сидим мы впятером под крышей, потные, прибитые горем, и тут является "адын дэвочка", лет двадцати, дочь известного академика, пламенная той поры диссидентка, и предлагает мне подписать какое-то воззвание. Я не могу ей не отказать, но пытаюсь объяснить, как есть. Понимаете, моя мама... ей надо в больницу... Мне обещали дать бумагу... Но если сегодня моя фамилия опять прозвучит по Би-би-си или "Голосу Америки", мне эту бумагу не дадут...
Я до сих помню, как эта страстная революционерка облила меня презрением, как, отступая к двери, она жалила меня своими чёрными глазами и говорила: "Ах, вам бумагу не дадут! Не дадут бумагу! Люди гибнут, а вам не дадут бумагу! И не стыдно вам? И не стыдно?" И я помню, что мне было стыдно, и я что-то мямлил, опустивши глаза. И до сих пор каждый раз, когда вспоминаю эту историю, бывает мне стыдно. Стыдно за то, что тогда было стыдно, стыдно перед самим собой и перед моей покойной мамой, что я не взял эту пламенную дуру за шиворот и не спустил с лестницы
".
В мои двадцать, пришедшиеся на 1991-й год, я, наверное, в душе решила бы, как это подло, низко и гадко. Возможно, эта история определила бы моё отношение к автору и как человеку, и как писателю. Вероятно, я бы вряд ли смогла даже задуматься над самой ситуацией хоть насколько-то глубже.
В мои тридцать семь я готова аплодировать автору за последние слова, потому что органически не переношу успешных двадцатилетних революционерок, при помощи плохой риторики поучающих людей, имеющих по крайней мере гораздо более заслуженный и авторитет, и жизненный опыт, и обоснованное право на собственное решение - хотя бы с учётом тех последствий, которые это решение повлечёт за собой для них лично.
Не знаю, как я буду смотреть на эту ситуацию ещё через 20 лет. Это зависит не только от того, каким будет мой взгляд на тогдашний мир, но и от того, каким будет сам этот мир.
Это ли не повод никогда никого не судить? По крайней мере, решительно и безапелляционно.
Увы, кажется, это практически невозможно...
Tags: книжки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 67 comments