November 26th, 2014

Я в Крыму

+

23 ноября умер Виталий Генрихович Лейбенсон...
Сегодня его похоронили...
Так получилось, что я узнала об этом уже после похорон. И никак не могу смириться с этой мыслью. Потому что я обязательно должна была проститься, несмотря на пары и срочные дела, приехать бы хотя бы на несколько часов, с самолёта и обратно на самолёт.
Но и этого мне не дано...
... Последний разговор по телефону почти две недели назад. Я еду в Пушкино читать лекцию, получаю смс и сразу понимаю, что текст написан не им, я не знаю, как это объяснить, но мы всегда это понимаем, когда речь идёт о близких людях. А на обратном пути, опять в электричке, он перезванивает, я сбрасываю звонок и набираю сама, чтобы он из больницы не тратил денег на дурацкий межгород, и пять звонков подряд ругаю себя последними словами: мало ли что там, вдруг теперь не возьмёт. И на шестом звонке слышу голос:
- Ты знаешь, я всё-таки хочу тебя слышать.
И рассказывает, что дела совсем паршиво, но обещает, что будет бороться, и я верю, как верила весь этот страшный год. И удерживаю слёзы: в электричке полно народу. И плохо слышу: связь сбоит и очень шумно. И почти ничего не говорю: я плохо умею разговаривать по мобильному в толпе.
Последний разговор.
Больше трубку он не брал...
... Мы дружили с моего первого приезда в ЧФ, с первых Татьяниных дней, таких эйфорически прекрасных и по-настоящему незабываемых. Он уходил из филиала и возвращался в него, однажды совсем всерьёз заболел, перепугав всех нас, но поправился. Каждый мой приезд мы обязательно выбирали день, когда отправлялись бродить по городу, а заканчивали прогулку неизменно в каком-нибудь из любимых ресторанов с неизменной же шуткой про то, что "деньги у нас - только на водку"...
... Он показывал мне Балаклаву, Херсонес, городской холм Севастополя. Он знал сотни городских историй. Он любил этот город всем сердцем. Выросший в Балаклаве, он как-то признался мне, что теперь - с началом реконструкции - перестал там бывать, потому что видеть всё это слишком тяжело...
... Когда мы с ним шли, мне казалось, что с ним здоровается примерно каждый десятый прохожий. И не было ни разу, чтобы хотя бы однажды за прогулку он всерьёз не "зацепился бы языками" с кем-нибудь из добрых друзей. Он всегда говорил мне на это: "Анна, просто живу я здесь". Как-то мы шли по улице и кто-то из моих бывших студентов поздоровался со мной, и я радостно вернула ему эту всегдашнюю реплику.
У нас вообще было много традиционных фраз, мы повторяли их друг другу по телефону и при встрече...
... В последнее время он освоил электронную почту и мы поддерживали главным образом переписку. Когда я долго не писала, он начинал меня теребить, когда он долго не писал, я теребила его. Мы обменивались парой фраз, я жаловалась на суету на работе, рассказывала филиальские новости, и он всегда спрашивал, когда я собираюсь приехать.
Всегда журил меня за любовь к декабрям и четырём парам в день шесть дней в неделю, говорил, что надо приезжать в сентябре и не больше чем на две пары в день с двумя выходными в неделю.
И в этот раз он очень ждал моего приезда. Сколько раз за последние полгода, что я не была в Крыму, мы говорили друг другу: до декабря...
... Он был одним из очень немногих людей, с кем я могла говорить о себе. Он знал про меня больше, чем многие из тех, с кем я общаюсь гораздо регулярнее. На самом деле, в дружбе именно это - главное...
Я не могу поверить, что больше не будет писем и телефонных разговоров, что мы не будем встречаться на Нахимова и идти гулять, что я не буду выглядывать его, возвышающегося над толпой, с седой шевелюрой и всегдашней широкой улыбкой, в чёрном длинном распахнутом пальто, приподниматься на цыпочки, чтобы дотянуться губами до щеки, что никогда больше он не положит руки мне на плечи, не посмотрит внимательно в глаза и не скажет, как обычно:
- Ну, рассказывай!
Потому что в это невозможно поверить...